Бывает, что проснешься утром и видишь, как за ровным слоем облаков в небо поднимается солнечный круг, похожий на свинец, расплавленный на костре в жестяной консервной банке. Такой свинец в детстве мы добывали из брошенных автомобильных аккумуляторов. Разбиваешь аккумулятор, а в нем свинцовые решетки, их очищали от прилипшего к ним шлака, разламывали и складывали в банку. Было очень интересно наблюдать, как на костре эти решетки вдруг теряли свою форму. Это всегда происходило внезапно, только что была решетка, и вдруг на ней возникала свинцовая слеза, а через несколько минут в банке уже перекатывался расплав. Темный блеск свинца завораживал и приятно было думать о том, что здесь, сейчас ты расплавил металл.
Расплавленный свинец обычно выливали в заранее приготовленную ямку, и когда он постепенно терял блеск и застывал, из ямки можно было вынуть круглую свинчатку – сверху гладкую, а снизу шероховатую. Снизу свинчатка повторяла форму обожженой свинцом земли. На этом, собственно, игра и заканчивалась. Свинчатки нам были ненужны, и хранились только как напоминание о блеске расплавленного свинца. Иногда можно было взять ее в руку, чтобы ощутить приятную тяжесть плотного металла, покатать по письменному столу, чтобы послушать приятный гул от переката неровного круга по дереву, можно было оставить несколько росчерков свинца по бумаге. Больше со свинцом ровным счетом нечего было делать.
В детстве не задумываешься над тем местом, где приходится жить, как будто расплавленный свинец принимаешь форму родной ямки, и это положение кажется более чем естественным – таким, как будто всегда и был в этих своих родных местах. Родные места приобретают тогда какую-то особенную значительность пупа всей земли, на которой живет человек.
Костры обычно жгли на пустыре, перед отдельностоящими двумя домами, это были панельные хрущевские пятиэтажки. С крыши пятиэтажки видно было, как весь пустырь изрезан тропами, вытоптанными в траве. Слева пустырь был ограничен покосившимся забором из неструганных досок, справа асфальтовой дорогой, по которой к домам можно было подъехать на машине. За забором были огороды, за дорогой, никак не огороженная, начиналась школьная территория, с футбольным полем и спортивной площадкой. За пустырем стояли две точно такие же пятиэтажные хрущевки, а в дали над ними виднелись два террикона шахты Кировской. С началом холодов над нашими домами начиналась ежесуточная миграция ворон. Утром, когда на рассвете надо было идти в школу, вороны нестройной толпой, закрывавшей все небо, с карканьем летели с терриконов шахты Кировская на городскую свалку, завтракать и проводить дневное время. Вечером, перед наступлением темноты, полет ворон происходил в обратном направлении – вороны летели со свалки ночевать на терриконы. Ночами, как рассказывали, склоны террикона кишели воронами, потому что рабочий террикон, на который постоянно насыпают новую пустую породу из шахты, постоянно нагревается, внутри него тлеет сера и, может быть, еще какие-то горючие минералы. Зимой, когда вся земля накрывалась снегом, рабочие терриконы оставались серыми, снег, сколько бы его ни выпало, таял на них.
Можно еще долго вспоминать и описывать, что там было да как, в этих местах, память подкладывает картины одну за другой. На шероховатой стороне души как будто на свинцовом слитке осталось множество подробностей. А заедешь специально, что бы посмотреть еще раз на все, что было когда-то родным и посмотришь, как чужой случайный прохожий. Это уже знаешь по опыту и поэтому думаешь, а было это или не было вообще? Считай что не было. И только солнце, когда в какой-нибудь из дней поднимается в небо ярким свинцовым кругом, говорит, что было.
Свинец
Бывает, что проснешься утром и видишь, как за ровным слоем облаков в небо поднимается солнечный круг, похожий на свинец, расплавленный на костре в жестяной консервной банке. Такой свинец в детстве мы добывали из брошенных автомобильных аккумуляторов. Разбиваешь аккумулятор, а в нем свинцовые решетки, их очищали от прилипшего к ним шлака, разламывали и складывали в банку. Было очень интересно наблюдать, как на костре эти решетки вдруг теряли свою форму. Это всегда происходило внезапно, только что была решетка, и вдруг на ней возникала свинцовая слеза, а через несколько минут в банке уже перекатывался расплав. Темный блеск свинца завораживал и приятно было думать о том, что здесь, сейчас ты расплавил металл.
Расплавленный свинец обычно выливали в заранее приготовленную ямку, и когда он постепенно терял блеск и застывал, из ямки можно было вынуть круглую свинчатку – сверху гладкую, а снизу шероховатую. Снизу свинчатка повторяла форму обожженой свинцом земли. На этом, собственно, игра и заканчивалась. Свинчатки нам были ненужны, и хранились только как напоминание о блеске расплавленного свинца. Иногда можно было взять ее в руку, чтобы ощутить приятную тяжесть плотного металла, покатать по письменному столу, чтобы послушать приятный гул от переката неровного круга по дереву, можно было оставить несколько росчерков свинца по бумаге. Больше со свинцом ровным счетом нечего было делать.
В детстве не задумываешься над тем местом, где приходится жить, как будто расплавленный свинец принимаешь форму родной ямки, и это положение кажется более чем естественным – таким, как будто всегда и был в этих своих родных местах. Родные места приобретают тогда какую-то особенную значительность пупа всей земли, на которой живет человек.
Костры обычно жгли на пустыре, перед отдельностоящими двумя домами, это были панельные хрущевские пятиэтажки. С крыши пятиэтажки видно было, как весь пустырь изрезан тропами, вытоптанными в траве. Слева пустырь был ограничен покосившимся забором из неструганных досок, справа асфальтовой дорогой, по которой к домам можно было подъехать на машине. За забором были огороды, за дорогой, никак не огороженная, начиналась школьная территория, с футбольным полем и спортивной площадкой. За пустырем стояли две точно такие же пятиэтажные хрущевки, а в дали над ними виднелись два террикона шахты Кировской. С началом холодов над нашими домами начиналась ежесуточная миграция ворон. Утром, когда на рассвете надо было идти в школу, вороны нестройной толпой, закрывавшей все небо, с карканьем летели с терриконов шахты Кировская на городскую свалку, завтракать и проводить дневное время. Вечером, перед наступлением темноты, полет ворон происходил в обратном направлении – вороны летели со свалки ночевать на терриконы. Ночами, как рассказывали, склоны террикона кишели воронами, потому что рабочий террикон, на который постоянно насыпают новую пустую породу из шахты, постоянно нагревается, внутри него тлеет сера и, может быть, еще какие-то горючие минералы. Зимой, когда вся земля накрывалась снегом, рабочие терриконы оставались серыми, снег, сколько бы его ни выпало, таял на них.
Можно еще долго вспоминать и описывать, что там было да как, в этих местах, память подкладывает картины одну за другой. На шероховатой стороне души как будто на свинцовом слитке осталось множество подробностей. А заедешь специально, что бы посмотреть еще раз на все, что было когда-то родным и посмотришь, как чужой случайный прохожий. Это уже знаешь по опыту и поэтому думаешь, а было это или не было вообще? Считай что не было. И только солнце, когда в какой-нибудь из дней поднимается в небо ярким свинцовым кругом, говорит, что было.